КРИЗИС

 

   Триумфальное начало 1939г. привело к дальнейшему развитию всего дела ПГУ, а это вело к изменениям в жизни наших героев. Матвеев уже был в Москве. Выезд на новые объекты ПГУ предстоял и Скафе с Филлиповым. Им грустно было расставаться с Донбассом. Однако эта лёгкая грусть очень скоро покажется им счастливым переживанием по сравнению с тем, что предстояло испытать в конце года. Обратимся к роману.  

 

   Роман, стр. 651-659: «Вот уже два месяца шла перебранка между Липатовым и начальником шахты, - разработка пласта подходила всё ближе к станции, переступая границу участка, отведённого для подземной газификации. Липатов требовал, чтобы шахта прекратила проходку. Руководители шахты упирались, потому что как раз на этом направлении добыча угля росла день ото дня… Липатову трудно было ссориться с ними. Все – дружки-приятели. Участок, вклинивающийся в запретную зону, - его бывший участок /…/ Стыдясь нетоварищеского поступка, Липатов всё-таки позвонил в угольный трест и добился, что трест запретил шахте переступать границу размежёвки. /…/ Приказ на то и приказ, чтоб его выполняли. Но Ваня Сидорчук, друживший с маркшейдерами шахты, разузнал и сообщил Липатову, что шахта продолжает «гнать добычь» из запретной зоны и до конца квартала – то есть ещё две недели – свёртывать там работы не собирается. /…/

   - Напишу-ка я им бумаженцию с протестом, а там – как хотят, - решил Липатов. Он составил для проформы солидную «бумаженцию» и вручил её секретарше: свезите!

   - У меня текут боты, - интимным шёпотом сказала она Липатову и поглядела за окно – с утра лил дождь. – Я поеду завтра, хорошо?

 

   Дня через три из Москвы позвонил Олесов и таинственным голосом сообщил, что «некоторые представители» заинтересовались советскими работами по подземной газификации угля и сам – слышишь, Иван Михайлович! -  сам товарищ Сталин обещал представить им возможность посетить донецкую станцию! Нужно срочно подготовиться к приёму важных гостей и поглядеть, можно ли обеспечить в Донецке «дипломатический комфорт». / Недавно был заключён договор о ненападении между СССР и Германией. /…/

   - А когда они приедут?

   - Дело за нами. Мне поручено доложить, когда мы приготовимся. Так то ты, Иван Михайлович, ради бога, форсируй!

 

   Не успел Липатов повесить трубку, как раздался новый звонок. Главный инженер Донецкугля кричал не своим голосом:

   - Ваш газ проник в шахту! На смежном с вами участке! Девять человек отравлено! Отключите свои скважины или что там у вас! Безобразие! Под суд пойдёте!

 

   Спорить в такую минуту не имело смысла. Побелев, Липатов приказал разыскать Светова, Коротких и Маркушу. Он не мог решиться один, хотя решение было ясно – прекратить процесс и залить пограничные скважины жидкой глиной, чтобы закупорить все трещины. Другого выхода не было, а этот означал – закрыть станцию на неопределённый срок и прекратить подачу газа на Азотнотуковый завод. /…/

 

   События начали развиваться стремительно. / На станцию №3 прибыли почти одновременно инспектор горного надзора и следователь прокуратуры. / Появилась комиссия горкома партии. / Стало известно, что умер ещё один из пострадавших. / Из наркомата /…/ пришёл грозный приказ – немедленно выслать «подробную документацию, подтверждающую наличие предупреждений о грозящем соприкосновении…» / Из обкома партии затребовали у Липатова и у начальника шахты кальку с утверждёнными границами размежёвки и справки о фактическом положении угольных выработок – с одной стороны и скважин подземного газогенератора – с другой… / Клинский [замнаркома] запросил телеграфом, нельзя ли отложить на неделю закрытие станции, принимая во внимание особые обстоятельства… Липатов ответил: нельзя, процесс уже остановлен, - и тогда пришла вторая телеграмма Клинского: немедленно со всеми документами выехать в Москву для доклада правительственной комиссии.

   Очевидно, подготовка к визиту иностранных дипломатов была уже начата. И теперь все боялись сообщить «наверх» о том, что визит невозможен, а главное – искали виновных, чтоб было на кого свалить…

   В довершение всего выяснилось, что написанная Липатовым «бумаженция» преспокойно лежит в сумочке секретарши. Секретарша, рыдая, объясняла, что шёл дождь и она спрятала бумагу в ридикюль, чтоб отвезти завтра, а потом забыла, а потом подумала, что уже не нужно /…/

   Липатов подбирал материалы для доклада, когда на станции появился человек в штатском пальто и щегольских высоких сапогах. Удостоверясь, что перед ним Липатов Иван Михайлович, директор станции, он вручил повестку: в 22.00 явиться к майору госбезопасности Тукову. / Такой же вызов на 23.00 получил Светов Павел Кириллович, главный инженер, и на 0.30 – Маркуша Сергей Петрович, главный механик».

 

   Итогом проникновения газа в шахту №8 явилось отравление 13 человек, из которых трое умерли. После всех проверок и перепроверок, разбора дела в Подземгазе, главке, у руководства наркомата и на Лубянке, вопрос о дальнейшей судьбе ПГУ готовили для рассмотрения на высшем уровне, в Политбюро. Ещё было много влиятельных людей, в том числе среди учёных, которые считали проект ДУХИ недостаточно разработанным и неготовым для широкого внедрения, которое могло привести скорее к убыткам и огромным затратам, чем к увеличению добычи угля и сокращению затрат человеческого труда. И вообще, по мнению многих, для освоения ПГУ время ещё не пришло: многое неясно, не изучено, нет опыта, нет надлежащих технических средств и т.д. Борьба идей (и людей!) ещё далеко не была закончена. Поговаривали о вредительстве…

 

   Заседание Политбюро состоялось 22 августа 1940г. В архиве Кетлинской (дело 98, записная книжка 23, стр. 114) имеется запись краткого рассказа Матвеева (в романе – Мордвинов) об этом заседании, на котором он присутствовал и выступал, проявив необычайную смелость, как он сам говорил, «от отчаяния». Хотя в рассказе Матвеева указаны и докладчик (член Политбюро, а не замнаркома – как в романе) и некоторые другие присутствовавшие, мы здесь не будем называть никого, ибо не располагаем официальным стенографическим отчётом. Можем лишь констатировать, что Кетлинская верно передала атмосферу заседания и его результат.

 

   Роман, стр. 664-669: «И вот позвонил Бурмин [из наркомата]:

   - Завтра весь день не отлучайтесь с места, ты [Мордвинов] и Алымов. Ни на минуту. Могут вызвать.

   По тому, как он это произнёс, Саша понял, к кому их могут вызвать, и холодок страха и восторга ознобом прошёл по спине /…/

   И вот он ехал в Кремль, к Сталину. / Ехал - и замечал, как дрожат большие коричневые руки Бурмина, как мертвенно бледен Алымов. И с тяжёлым недоумением осознавал, что его самого тоже пронизывает страх, он словно виноват в чём-то и ждёт суда. /…/ Жизнь или мерть? Во всяком случае, судьба дела и каждого из нас. «Быть или не быть?» / От волнения он не видел и потом не мог вспомнить, - как они входили в комнату заседаний и какая она, эта комната. За длинным столом сидели люди. Как всегда сидят на заседаниях, переговариваясь или просматривая бумаги, - но многих из них Саша знал по портретам. Сталина не было. / Кто-то сказал: «Садитесь!» - и Саша сел. /…/

   - Давайте. Пять минут, - сказал тот же голос. И Клинский – он сидел наискосок от Саши, - Клинский подобострастно вытянул голову на тоненькой шее (Саша не замечал раньше, что у него такая тоненькая шея) и начал докладывать.

 

   И вдруг Саша увидел Сталина. / Он стоял в стороне, в тени между двух окон, и чиркнул спичкой, закуривая. Потом он сделал несколько коротких шажков и остановился у стола. / Клинский продолжал говорить, и Саша смутно понимал, что он с непонятной старательностью искажает все факты, но сосредоточиться на слушании Саша не мог: сейчас для него существовал только Сталин. /…/ Оттого, что он был старше и обыденней, чем его изображали, он показался Саше очень близким. Но в эту минуту Сталин недоброжелательно взглянул на Сашу и сказал гневно, с сильным акцентом:

   - Как же вы? Такое великое дело вам доверили, а вы…обгадили его.

 

   Жёсткие складки обозначились возле его рта. / В полной тишине Саша услышал громовой стук собственного сердца. На миг и Сталин и все вокруг расплылись в тумане, потом из тумана выплыла присобранная белая занавеска, потом он увидел лица, все до одного обращённые к Сталину, снова увидел по-домашнему ссутулившуюся фигуру Сталина и за его локтем – чей-то ледяной взгляд, через стёкла пенсне устремлённый на него, на Сашу. / Клинский продолжал докладывать, ещё больше вытянув шею. Теперь он не боялся быть резким. Не надёжно. Экономически не оправдывается. Дорогостоящие сомнительные опыты. Авантюризм. Надо сказать прямо – обманули доверие партии и правительства… / Жёсткие складки всё глубже прорезали лицо Сталина. Вот он взял какой-то лист бумаги, - наверно, проект решения… / Сидевший за ним человек с ледяным взглядом выдвинул вперёд маленькую лысую голову с холёным лицом и негромко сказал:

   - И кадры у них странно подобраны, Иосиф Виссарионович. Вот…

   Теперь Саша узнал его – Берия. / Берия открыл папку и начал быстро перекладывать листки:

   - Светов – исключался за подлог. Маркуша – исключался как троцкист. Липатов – дважды привлекался прокуратурой и Комиссией партийного контроля. Мордвинов – самовольно бросил аспирантуру, хлопотал за троцкиста. Что думали работники наркомата, подбирая кадры Углегаза?

   Побагровев, Бурмин срывающимся голосом объяснил, что эти товарищи – авторы проекта, поэтому пришлось…

   Сталин снова поглядел на Сашу – острым, беспощадным взглядом – и сказал презрительно:

   - Проекты есть, учреждение есть, рапорты товарищу Сталину посылали, вот только газификации нет.

 

   До этой минуты Саша был в состоянии оцепенения и какой-то детской уверенности, что всё должно повернуться по-иному, что Сталин сам всё поймёт и выправит. Но, увидав этот беспощадный взгляд и услыхав презрительные слова, Саша понял: это – конец. И оттого, что это был конец и хуже того, что случилось, уже ничего не могло быть, оцепенение прошло, и страх исчез. Поднявшись, Саша сказал высоким сильным голосом:

   - Товарищ Сталин, вас вводят в заблуждение! Всё совсем не так!

   И остался стоять, глядя в лицо Сталину отчаянными и бесстрашными глазами.

   - Даже совсем не так? – насмешливо переспросил Сталин и развёл руками. – Что ж, послушаем, как оно на самом деле. Говорите, товарищ… - Ему шёпотом подсказали, и он повторил: - Говорите, товарищ Мордвинов.

   Это была одна из высших точек Сашиной жизни. /…/ Он опровергал заключение Клинского – пункт за пунктом /…/ Но Сталин вдруг перебил его, ещё сильнее прищурясь:

   - Значит, вы опровергаете все замечания? Совершенно не признаёте никакой критики? /…/

   - Критику я признаю, товарищ Сталин, но есть критика ради того, чтобы помочь и двинуть дело вперёд, и есть критика ради того, чтоб угробить. А гробить это дело нельзя!

   Сталин весь окутался дымом трубки, потом ладонью как бы рассёк дым и медленно сказал:

   - Да, дело гробить нельзя. Но ведь это вы его угробили, именно поэтому мы и вынуждены сегодня заниматься вами. /…/

   - Авария произошла не по нашей вине. Пусть нам не мешают – через месяц-полтора мы задуем новые скважины и опять дадим газ».

 

   Когда дальше зашла речь об экономической стороне дела и пока что опытном характере производства, Сталин заявил: «Так вообще нельзя рассуждать. Подземная газификация угля имеет для нас не только экономическое, но и большое социальное значение. Это – возможность ликвидации тяжёлого подземного труда. /…/ Безработицы у нас давно нет, а нехватка рабочих рук становится острой. /…/ Газ пока обходится дорого? Пусть товарищи нам докажут, что дело реальное, возможное, а уж мы сумеем создать новую отрасль промышленности и удешевить подземный газ. /…/

   Сталин подошёл к столу и одним пальцем брезгливо отодвинул бумагу, которую просматривал несколько минут назад. Чья-то услужливая рука убрала её совсем.

   - Снимать, арестовывать хотели, - как бы про себя сказал Сталин. – А выходит, помогать надо. По-деловому помогать новому делу. /…/ Ещё кто-либо хочет сказать?

   Бурмин несмело приподнял руку – вроде и просит слова, вроде и не просит.

   - Теперь уж молчи, раньше надо было, - сказал Сталин, и большая коричневая рука Бурмина стыдливо спряталась под стол.

   - Так будем решать, товарищи? Видимо, надо в трёхдневный срок подготовить документ, как и чем помочь Углегазу».

 

   Так миновал кризис. Кетлинская записала в 1958г. слова Матвеева: «Выехали триумфально. Всё тогда и завертелось».

 

Адрес для писем: erbu@ya.ru

 

Обновлено 23.04.2017

(Триумф и Горловка)